You are here

ТРИДЦАТЬ СЕМЬ [Thirty-Seven] № 01

Primary tabs

Pages

1
Т Р И Д Ц А Т Ь    С Е М Ь                                 ЛЕНИНГРАД 1976 январь
2
СОДЕРЖАНИЕ ОТ РЕДАКЦИИ................................................................................................................................ Т. Горичева и В. Кривулин. ЕВАНГЕЛЬСКИЕ ДИАЛОГИ.................................................. Татьяна Горичева. М. ШЕЛЕР. БОРЬБА С НАТУРАЛИЗМОМ                                          КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ И ЛЮБВИ............................................... Алексеев. ПОЭТ И ПРОПИСКА....................................................................................................                                      ПОЭЗИЯ И ПРОЗА ЕЛЕНА Шварц. Стихотворения, поэма "Черная пасха"............................................................ Виктор Кривулин. ПРИБЛИЖЕНИЕ ЛИЦА /книга стихов/ ...................................................... Георгий Сомов. Cholera Morbus[1]            /глава из романа/..........................................                                                  КРИТИКА Е. М.[2]  ИВАН И МАСТЕР /глава из монографии, посвященной роману                                                                                   М. Булгакова "Мастер и Маргарита"/.............                                                  ПЕРЕВОДЫ С. Кьеркегор. БОЛЕЗНЬ _ К _ СМЕРТИ ......................................................................................                                                ХРОНИКА ОБЗОР...............................................................................................................................................     1. [Название «Cholera Morbus» установлено на основе продолжения романа во втором номере.] 2. [Инициалы Е.М. исправлены в соответствии с инициалами над главой в тексте.]
3
ОТ РЕДАКЦИИ             Уважаемые читатели!             Идея журнала зародилась у нас как естественное продолжение дружеского общения.             Слишком многое уходит в небытие.             Значимые факты живого культурного процесса зачастую остаются достоянием маленькой группы людей.             Здесь, в квартире "37", регулярно происходят семинары, поэты читают стихи, ученые рассказывают о своих новых идеях. Но все это, к сожалению, не фиксируется, оставаясь предметом устного бытования.             Поэтому цель журнала "37" – ВЫВЕСТИ КУЛЬТУРУ ОБЩЕНИЯ ИЗ ДОПИСЬМЕННОГО СОСТОЯНИЯ.             Предметы устных выступлений и дискуссий легли в основу разделения материала по следующим разделам: - ФИЛОСОФИЯ /проблемы феноменологии, герменевтики, экзистенциализма, структурализма, восточной философии; патристика и современная религиозная философия/. - ДИАЛОГИ /свободное обсуждение вопросов духовной и культурной жизни/ - ПОЭЗИЯ И ПРОЗА /публикации поэтов и прозаиков мало доступных широкой публике/ - НАУКА /выступления по наиболее острым и спорным темам точных, естественных и гуманитарных наук/ - ПУБЛИКАЦИИ /материалы из личных архивов: поэзия, проза, статьи, воспоминания и письма русских мыслителей, поэтов, ученых, не утратившие актуальности до нашего времени/
4
- ПЕРЕВОДЫ /публикации фактически неизвестных в России работ зарубежных философов, произведений писателей и поэтов, определяющих духовный облик современной западной и мировой культуры/ - ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА И ПУБЛИЦИСТИКА /современная русская и зарубежная литература и искусство/ - ХРОНИКА И БИБЛИОГРАФИЯ /обзор событий культурной жизни; рецензирование и аннотирование вышедших книг/                        Журнал выходит ежемесячно. Редакторы: ТАТЬЯНА МИХАЙЛОВНА ГОРИЧЕВА, отдел философии, диалогов, переводов. ВИКТОР БОРИСОВИЧ КРИВУЛИН, отдел поэзии и прозы, критики и публицистики. ЛЕВ АЛЕКСАНДРОВИЧ РУДКЕВИЧ, отдел науки, публикации, хроника и библиография.                                                            1976 год, 18 января               Все желающие могут предоставить материал по пятницам с 20 часов по адресу: Ленинград, Курляндская улица, д. 20, кв. 37.
5
                                                                                          Виктор Кривулин –   Татьяна Горичева Евангельские диалоги I "Пилат спросил его: Ты царь Иудейский? Он сказал ему в ответ: Ты говоришь?       Лк., 23.3   а) Социофония зла В.К. Вопрос, заданный Иисусу, имеет целью отнести существование Богочеловека в план социальный. Пилат видит – и для него очевидна только эта сторона личности Иисуса – только законную или незаконную (это не существенно) попытку занять некое запретное место в земной иерархии? И он не спрашивает: "Ты называешь себя царем иудейским?.." – но "Ты царь Иудейский?", не ожидая встретить пропасть между самовыявлением Христа и Его подлинным человеческим существом. Читая строку эпиграфа, мы попадаем в мир слова, еще не ставшего объектом спекуляции и сокрытия реальности (маской), но слова в том мире, где встречаются Пилат и Христос, существенны, т. е. не означают что-либо в реальности, а являются ею. Т. Г. Христос не отвечает Пилату. Вопрос Пилата наталкивается на непреодолимое препятствие, его суетность поедает сама себя. "Ты говоришь", а не Я, монолог, а не диалог, немота и безответность ожидают всякого, рискнувшего сделать "мудрость мира сего", знанием о мире горнем. Поэтому-то мы и не входим здесь в мир Слова, как и не входим в мир маски, поскольку Слово принадлежит молчанию Христа, а маска – только мнимой откровенности Пилата. В.К. И все-таки за 'безответветственностью' Пилата стоит огромная, налаженная государственная машина – проводник и орудие зла, направленного против человека. Отсылая Пилата к заданному вопросу, Иисус не молчит – или, если молчит, то и молча отвечает,
6
предоставляя злу саморазоблачаться. Он как бы зеркало Истины перед лицом Пилата. И в этом смысле есть диалог, а не только монолог, произносимый колесиком и винтиком императорского механизма. Суд социальности перед лицом человеческим становится заведомо неправ – не только потому, что вторгается не в свою сферу, но и потому, что обнаруживает в себе противоречие. Сами принципы, объявляющие правосудие истинным, основаны на соответствии слова делу. 'Государево слово и дело!' – лозунг пыточных учреждений – предполагает полное тождество слова делу, уравнивает мыслимое и содеянное. Это тождество для Пилата несомненно, и утверждая его, он как бы провоцирует Иисуса на выбор: отказаться от Себя или сознаться в преступлении. Иисус же показывает, что преступник сам Пилат. Т.Г. Есть ли у нас враг, должно ли любить его, гордиться им? Нужно ли, подобно Ницше, оценивать свою силу силой своего противника? Ложь, царство путаницы и абсурда, скучные парадоксы социального бытия не могут противостоять драматизму смысла, который мы иногда чувствуем, иногда созерцаем, иногда смутно сознаем, но никогда не забываем. – Социофония – Пилата и его двойников – наших современников – сама продукт Духа и Духом обнаруживает себя. Ее существование призрачно, в глубоком обмороке она цепляется за все, что еще не омертвело – она навязывает миру культуры и Духа свои двусмысленные определения, свои однозначны мотивы. В этом истеричном подслушивании, подсматривании и подозрении – глубочайшее недоверие ко всему подлинному и здоровому. Социофония открыта вечному в искаженном садизме и в своей неразделенной любви к люмпен-интеллигентному миру неофициальной культуры.
7
3. б) Молчание Иисуса Т.Г.  Вопрошающий уже знает ответ. Есть вопросы, которые спрашиваются в суете, весь смысл которых в автоматизме, связующем общим шаблоном вопрос – ответ, стимул-реакцию, судью-подсудимого, – подать Кесаря. Вопрос о власти принадлежит к подобным вопросам. Все в мире относится к веку сему и его скоропроходящим истинам. Все мирские противоречия не диалектичны по существу – в них тезис живет за счет антитезиса, а антитезис – за счет тезиса. В них раб и Господин – одинаково рабы, а существующее и несуществующее одинаково не существует. Наша, еще совсем молодая и ... В.К. ... и едва только оформляющаяся в нерасчлененном потоке бытия, культура (которую и культурой-то назвать как-то стеснительно) обнаруживает себя существующей лишь перед лицом социального судилища – до последнего времени было так. Она находила свое существование только там, где начиналось царство общественного небытия, она сама иначе не видела себя, как неким антибытием – и была мертва, как тело, не одушевленное еще разумом. Но наступает такой миг, когда требуется утверждение или, по крайней мере, двойное отрицание: Небытия нет! – ситуация, прообраз которой дан в диалоге Понтия Пилата и Иисуса, где Христос отсылает заданный из духовного небытия вопрос – обратно, в небытие же. Ситуация, когда мы отчетливо обнаруживаем границу двух сфер социального небытия и духовного бытия. Т.Г. Небытия нет, это значит, что Дух, наконец, стал бытием утратив инфантильные замашки и радость одинокого риска. Анекдоты и недоверие отошли в прошлое вместе с манией величия и преследования. Фрейдизм, марксизм и павловская теория условного рефлекса не образуют более всеобъемлющей парадигмы, лежащей в
8
(4.) основе и объясняющей нас. Мы живем под другим небосводом. Провинциальная боязнь события до сих пор фабрикует мифы. Но очень скоро мы перестанем быть злым городом и всякая подозрительность будет парализована нашим: – Ты говоришь. Научившись видеть нечто непреходящее и бесконечное, мы стали младенцами на зло, хотя и не помудрели еще в Добре. В. К. Единственная, кажется функция культуры, которая до сих пор позволяет подозревать в ней живой процесс, а не просто вереницу музейных залов и книжных стендов, – это возможность подлинных явлений культуры быть совестью, быть образом Истины перед уродливым лицом современности. Участник культурного дела – на совопросник века сего, с охотой и доверчивостью вступающий в диалог, с силами, чуждыми какой бы то ни было человечности, – он может легко утратить свое божественное право ответить: Ты говоришь. Он рискует попасть в положение разбойника, повествующего Пилату о своих злодеяниях с тайной надеждой на то, что его преступления не будут сочтены настолько тяжкими, чтобы наказание пресекло возможность рецидива. Диалог с властями предержащими как одна из целей культурного движения ставит нас – его участников – в позу кающегося разбойника. Желание доказать, что ты действительно царь иудейский, по видимости, полярно отказу от своих убеждений – Не я, Господи, не я! – но по существу обличает в отвечающем преступника, который устав запираться, спешно саморазоблачается.
9
5. БОРЬБА С НАТУРАЛИЗМОМ[1].   Макс Шелер жил в эпоху все возрастающего авторитета науки, в эпоху промышленной концентрации и грубой веры в прогресс. Сознание поколения, к которому принадлежал Шелер, формировало себя в борьбе с расцветшим на базе развития естественных наук 'натурализмом'. Против различных форм позитивно-натуралистической мысли выступил целый ряд философов, поэтов и всех тех, кого волновала судьба человека, оттесняемого на задний план мироздания успехами экспериментальных наук. Достаточно вспомнить лирику Гофмансталя, Рильке, Георга, несущую ощущение качественной полноты мира, изумляющую таинствами душевной жизни, или же философию жизненного потока А. Бергсона и во многом противоположную ей систему Дильтея, где ведется борьба с натурализацией духовной реальности. Натурализм не школа. Это – тенденция, которую можно проводить с сознательным и вполне невинным оптимизмом, как это и происходило у позитивистов, например, Спенсера, чьи скучные, не задевающие глубин жизни рассуждения – служили объектом многосторонней критики со стороны Шелера. Но иногда натурализм появляется там, где его совсем не ждут. Даже, напротив, где он – враг 'номер один'. Так произошло со многими мыслителями философии жизни, злоупотребляющими литературными двусмысленностями, крайностью выводов, (отсутствием диалектики) и прикованностью к некоторым типам естественно-научного мышления (прежде всего к биологии). Даже сам Шелер, соединивший в своей душе все       1. Главы из статьи Горичевой Т. М.: М. Шелер. Некоторые проблемы творчества.  [Статья перепечаталась в ж. Часы. 1980. № 25.]
10
6.   антинатуралистические веяния эпохи от гераклитового потока 'философии жизни', до интенциональной предметности Гуссерля, даже он, понимающий человека как 'ничто' и  'трансценденцию', оказался заброшенным в судьбу, посмеявшуюся над многими его современниками. Но о натурализме самого Шелера речь пойдет потом. Сначала посмотрим, как он относится к натурализму своих предшественников и современников. История натурализма – это история постепенного вытеснения деятельной активности духа 'психической организацией', которая реагирует и приспосабливается, качественного своеобразия – количественной гомогенностью:   'Современное мировоззрение, как оно развивалось со времен Галилея, изгнало  'качества' и 'формы', а также все живые взаимодействия вначале из сферы природы. Место качественных различий материй, 'земных' и 'небесных' тел заняло принятие химической гомогенности вселенной'[1]. Принцип однородности, который может быть приносит пользу в естественных и прагматических науках, где необходимо бесконечное деление (напомним 'интеллект' Бергсона), совершенно неприемлем, когда дело касается человеческой реальности, как таковой. Принцип однородности в психологии, например, привел к рассмотрению психической жизни как 'искусственного единства' максимально малого количества элементарных единиц (ощущение, влечение, чувство) по аналогии с естественными науками. Этой безликой гомогенности Шелер, вслед за Дильтеем, противопоставляет уникальное единство переживания и смысла. Натурализм многолик. Одним из наиболее влиятельных его проявлений стали психологизм, в борьбе с которым и происходило       1. [Сноска без содержания.]
11
7.   становление феноменологического метода. Здесь Шелеру помог Гуссерль, который дал исчерпывающую критику психологизма в I т. "Логических исследований"[2]. Его имевшая необычайный успех аргументация направлена против "антропологизма" тогдашней логики, исходя из которого логические законы должны отражать лишь функциональные законы "нашего человеческого мышления", а не идеальные сущностные законы, совершенно независимые от психологических и антропологических свойств            [3], и заложенные в сущности предмета. Шелер переносит ту же критику в сферу идеальных ценностных сущностей, освобождая этику и понимание от их прикованности и "плотности" психологических законов. Труд Шелера "Сущность и формы симпатии"[4], начинается с критики психологической теории Липпса, основывающей человеческое понимание на "чувствовании" и "подражании". Липпс исходит из предпосылки отдельного существования другого Я, которое мы не постигаем до конца, до глубины его интимности. В нем мы понимаем лишь отдельные аспекты, общие нам и ему. И это постижение возможно благодаря подражанию и вызываемой им репродукции ранее пережитых радости или страха. Следовательно, понимание какого-либо переживания должно основываться на реализации собственного переживания, испытанного когда-то. Но, как справедливо замечает Шелер, "когда мы понимаем смертельный страх утопающего, мы не нуждаемся в том, чтобы чувствовать реальный смягченный страх смерти. Это значит, что данная теория противоречит феноменологическому факту, говорящему нам о том, что понимаемое в понимании не воспринимается нами реально. Реально, т. е. психологически-заразительно. Шелер справедливо замечает, что "заразительность" присутствует лишь на низших       1. [Сноска без содержания.] 2. Гуссерль Э. Логические исследования (нем. Logische Untersuchungen), т. 1: 1900, т.2: 1901.  3. [Пробел в машинописи.] 4. Шелер М. Сущность и формы симпатии (нем. Wesen und Formen der Sympathie), 1923.
12
8. ступенях человеческого общения (аффекты массы). Глубина понимания возрастает с очищением его от всякого подражания и заразительности. Отметим, что психологизм не способен разрешить проблему коммуникации, поскольку связь двух индивидов моделируется им как репродукция одного и общие состояния описываются как воспроизведение состояния единичного Я, замкнутого и недоступного. В своем непонимании тайн человеческого общения натурализм доходил до отрицания истинности моральных феноменов, возможности особого нравственного опыта, Шелер называет его этическим номинализмом. Моральные суждение для натурализма являются не чем иным, как выражением чувств, аффектов, интересов, актов желания и т. д. Они не обладают собственной ценностью. Натурализм не способен разглядеть специфику моральных чувств, не способен признать за ними право на автономность. Он ставит моральные феномены в зависимость от похвалы, порицания, успеха, в зависимость от партийных интересов, признает за ними лишь утилитарное назначение. Особо ополчился натурализм на все высокие чувства, поскольку он, по выражению Ницше, являлся одновременно и более реалистическим взглядом, более приземленным и честным, страдающим от ощущения слишком большой изолганности и неоправданной растраты сил. Но его отрицание всего сентиментального вышло далеко за пределы дозволенной редукции. Фрейд и Шопенгауэр сводили любовь к половой страсти, выводили ее из слепых влечений. Шопенгауэр, к примеру, считал, что половая любовь – это эмоция, при помощи которой гений рода вершит, как при помощи бича, темное и сомнительное дело простого размножения (см. Шопенгауэр "           "[1]). Гений рода уничтожает       1. [Название отсутствует.]

Pages